Счастье творчества

«Талант и счастливый случай могут служить лишь продольными брусьями лестницы, по которой человек поднимается вверх, но поперечные перекладины, образующие собой ступени, должны быть, во всяком случае, сделаны из устойчивого прочного материала. Терпеливое и постоянное напряжение энергии одно только и может служить таким материалом. Никогда не хвататься всего одной рукой за то, чему можно отдаться всем своим существом, и никогда не относиться с кондачка к делу, за которое берешься, каким-бы ничтожным оно само по себе не представлялось».

Ч. Диккенс, «Давид Копперфильд»

Первые шаги к науке

Родился я 24 августа 1923 года в Ростове-на-Дону в семье горного инженера Михаила Ивановича Глушкова. Отец родом из станицы Луганской, расположенной на границе между Украиной и Россией, мать, Вера Иосифовна Босова, — из станицы Каменской. Отец закончил Днепропетровский горный институт, мать работала в сберкассе.

Ростова почти не помню. Сохранилось в памяти, что уходили за Дон ловить то ли лягушек, то ли рыб.

В 1927–1928 году мы переехали на шахту им. Артема около города Шахты, она была самой большой в Донбассе и одной из самых глубоких. После «шахтинского» дела все инженеры были арестованы. Отец и еще один специалист вначале выполняли работу за десятерых. Потом постепенно обросли помощниками.

В 1929 году, когда на шахте положение выправилось, отца перевели на работу в трест в город Шахты, и я стал жить в этом городе.

Читать научился очень рано. Моя бабушка по отцу, Ефимия Петровна, когда ждала рождения внука, научилась грамоте и читала мне книжки. Отец рисовал для меня картинки со стихами. По-видимому, тогда я и научился читать.

Перед школой я уже прочитал Уэллса, Жюля Верна и другую научно-фантастическую литературу, но все-таки ярко выраженных наклонностей в тот период у меня не было.

В 1931 году, когда мне исполнилось восемь лет, я поступил в школу. Учеба давалась мне без большого труда, так как еще с первого класса я привык прочитывать учебники заранее. Поэтому после занятий в школе мог заниматься своими делами. В третьем классе увлекся зоологией. Прочитал книгу Брэма о животных, стал изучать их классификацию. В четвертом классе меня заинтересовали минералогия и геология. Отчасти этому способствовал отец, который хорошо знал геологию. До моего рождения он был начальником горного округа и открыл на Кавказе свинцовые и цинковые месторождения. Я начал штудировать книги из библиотеки отца и собирать коллекцию минералов. Естественно, что в наших краях большую коллекцию собрать было трудно, но она очень пополнилась после поездки на Кавказ с родителями. Мы были в Орджоникидзе, Сочи и Анапе. В годы войны она, к сожалению, пропала.

Михаил Иванович Глушков

Отец был страстным радиолюбителем и приобщил меня к этому делу. Когда мы жили на шахте им. Артема, он все время мастерил радиоприемники и аккумуляторы. Я смотрел, как отец паяет, слушал радиопередачи и уже летом между четвертым и пятым классами начал сам делать радиоприемники. Причем меня уже не удовлетворяло слепое повторение известных схем, я начал изучать книги сначала для радиолюбителей, потом по радиотехнике. И когда пошел в пятый класс, то уже стал делать радиоприемники по собственным схемам. Следует сказать, что в этом большую роль сыграли научно-популярные журналы, такие как «Техника молодежи», «Знание и сила», которые в то время были очень интересными. Не помню, в каком из них увидел конструкцию электропушки с тремя соленоидами и лепестками-держателями, между которыми зажимался стальной сердечник — снаряд. При включении пушки снаряд пролетал первый соленоид и размыкал контакты, через которые подавался электрический ток. Затем он влетал в следующий соленоид и т. д. Я сделал пушку точно по описанию, и она работала, но плохо, потому что механические контакты зажимали снаряд сильнее нормы. И тогда мне удалось сделать первое изобретение — систему управления полетом снаряда, и моя пушка заработала лучше, чем описанная в журнале. Это окрылило и подтолкнуло к мысли сделать прицельное устройство для определения угла поднятия ствола пушки.

Для устройства прицеливания понадобился расчет кулачково-эксцен-трикового механизма. Я понял, что нужны математические знания. Математика необходима была и при решении другой проблемы — точного расчета силы тяги и динамики полета снаряда. Эти задачи решаются методами дифференциального и интегрального исчисления, требуют очень тонкого понимания физики твердого тела, магнетизма. Это были первые задачи, которые я сам себе поставил. Тогда я учился в пятом классе. С тех пор я приучил себя не просто перелистывать книгу и извлекать знания неизвестно для чего, а обязательно под определенную задачу. Трудная задача требует, как правило, самых разнообразных знаний. В чем преимущество такого метода усвоения знаний? Когда вы просто читаете книгу, то вам кажется, что все поняли.

Вера Иосифовна Глушкова

А на самом деле в памяти почти ничего не отложилось. Когда читаешь под углом зрения, как это можно применить к своим задачам, тогда прочитанное запоминается на всю жизнь Такому способу обучения я следовал всегда.

Когда я понял, что моих математических знаний не хватает, то раздобыл учебник по дифференциальному исчислению и «Аналитическую геометрию» Привалова и составил план занятий на лето (перед шестым классом). Стал заниматься алгеброй, геометрией, тригонометрией по программам до десятого класса включительно. В шестом классе изучил дифференциальное исчисление и уже мог составлять уравнения кривых, дифференцировать функции и пр. Летом между шестым и седьмым классами занимался математикой по университетской программе. Учась в седьмом классе и все лето до начала восьмого, решил (я не знаю математика, который бы это сделал) все примеры из задачника Гюнтера и Кузьмина, рассчитанного на студентов университетов, с очень трудными задачами. Мне хотелось, чтобы не оставалось ничего непонятного. Начал изучать сферическую тригонометрию и открыл для себя небесную механику. Отец и мать страшно возмущались этими занятиями — боялись за мое здоровье. Поэтому я многое делал украдкой.

Это не единственное, чем я занимался. Хорошо помню, что еще в пятом классе мы с отцом сделали примитивный телевизор и принимали передачи из Киева, где была единственная в Советском Союзе телестудия, но это было не нынешнее телевидение, хотя в то время было очень интересно видеть хоть какое-то изображение.

Кстати, моим первым увлечением была не зоология, а астрономия, хобби моего отца. В первом и во втором классах я уже знал названия планет, комет и многое другое. С помощью самодельного телескопа примерно с 40-кратным увеличением мы вместе наблюдали за Луной и звездами. Но этим предметом я не увлекся — мешало плохое зрение. В третьем и четвертом классах заинтересовался гипнозом. Кое-что даже получалось. В книжке по гипнотизму, автора которой я не помню, была глава «Память и уход за ней», откуда я почерпнул разные упражнения для развития памяти. Так что и это кратковременное увлечение не прошло без следа.

В восьмом классе мне попалось описание управляемой по радио модели корабля, и я попытался ее сделать. Но построить хорошую модель не удалось. Пруд в городе был в семи километрах от нашего дома, а модель получилась довольно тяжелой, таскать ее туда и обратно было трудно. Поэтому я сделал нечто вроде трамвая, но без рельсов, а также коротковолновый передатчик и приемник для передачи-приема команд и мотор к трамваю. Мой трамвай мог двигаться, останавливаться, поворачиваться.

С точки зрения технической эстетики я никогда большим мастером не был и не считал особенно нужным сделать модель, похожую на автомобиль, танк или еще на что-нибудь Меня интересовала суть дела. Смастерил я также прожектор и домашний телефон. (По настоящему телефону позвонил впервые, будучи студентом.) Самоделками, число которых трудно определить, я заинтересовал соучеников, и они часто «паслись» у меня дома. Так, к фотоаппарату «Фотокор» увеличитель сделал сам. Потом вместе с отцом мы соорудили камеру для дневного проявления с рукавами, красным стеклом, кюветками и всем прочим.

С детства у меня была сильная близорукость, но в школе я очков не носил, потому что был довольно подвижным ребенком. Поскольку физически я был развит довольно слабо, то начал активно заниматься физкультурой. К десятому классу у меня были очень хорошие результаты. Например, я почти на свой рост прыгал в высоту, научился плавать. Причем вначале чуть не утонул из-за близорукости — не разглядел и бултыхнулся туда, где глубоко, ну и пошел на дно. Меня вытащили и откачали.

Это мне не понравилось, и я решил научиться плавать. Отец несколько раз пытался научить, но у меня ничего не получалось. Вообще по натуре я заочник и не люблю, когда кто-то помогает. Что же я сделал? Вспомнив закон Архимеда, я понял, почему у меня не получается: голову держу высоко. Как только я погрузился настолько, что выглядывал лишь нос, то сразу поплыл. И переплыл довольно глубокий канал. Кстати, своим девчонкам я передал этот опыт и не без пользы. Пытался заниматься боксом, но не получилось: удары освоил, но защита страдала — подводило зрение. Я понял, что тут ничего не поделаешь, и бросил. Немного занимался футболом и волейболом, но также мешало зрение (в очках я никогда не играл). Люблю прыжки в воду, прыгал с десяти- и восьмиметровой вышки. Собственно спортом я занимался лишь для своего физического развития и к десятому классу в этом преуспел.

Поскольку я считал себя очень неорганизованным человеком, и это меня волновало, я специально включал в расписание занятий не только то, что нравилось, но и нелюбимые дисциплины, — например, французский язык, черчение и рисование.

В восьмом классе у меня возник интерес к философии. Первая книжка, которую я прочел, «Материализм и эмпириокритицизм». Естественно, читать ее было довольно трудно в том возрасте. Но я не успокаивался до тех пор, пока не начинал ясно понимать каждый термин. Перед десятым классом я прочел «Историю философии» и «Натурфилософию» Гегеля. (У нас, по-моему, не все специалисты философы его читали.) С тех пор я не брался за Гегеля, даже когда сдавал в институте диамат, поскольку все помнил.

К тому времени у меня выработалась довольно большая скорость чтения. Помню, за вечер я прочитывал два романа Тургенева. Правда, это имело и свои отрицательные стороны, — художественные произведения следует читать медленно, однако это я понял спустя некоторое время.

До восьмого класса литература была отнюдь не любимым предметом, но затем я увлекся не только прозой, но и поэзией. И к десятому классу знал очень много стихотворений. Однажды выиграл спор (уже после десятого класса), что смогу десять часов непрерывно декламировать стихи. Я знал наизусть всю поэму Маяковского «Ленин», «Фауста» Гете. Фауст мне нравился необычайно, потому что в его образе раскрывается романтика познания, что для меня тогда было самым главным. Много знал стихотворений на немецком языке, в основном Гете, Шиллера, Гейне, кроме того любил Брюсова и Некрасова. В школе никто из соучеников не догадывался о моем увлечении поэзией. Даже девушкам я стеснялся читать стихи. Все у меня было только для себя. В пятом классе у меня были ужасные и голос, и слух. Но я, между прочим, слух воспитал. Люблю петь песни, особенно украинские. У меня бабушка пела украинские пени и говорила наполовину по-украински.

У меня было какое-то образное мышление, геометрическое, что-ли. Вот читаю, что д Артаньян вышел с такой-то площади и повернул на такую-то улицу, и навсегда запоминаю, что с этой площади начинается эта улица. А после у меня всегда возникало желание посмотреть, как это на самом деле. Я находил в энциклопедии или в атласе карты городов и проверял свои представления. Снова-таки, если вы будете просто смотреть на план города, вы его не запомните, но поскольку я прослеживал маршруты литературных героев, то планы городов сразу запечатлевал в памяти. В 1966-м или 1967 году, попав в Мадрид, я легко ориентировался в нем. Это же могу сказать и о Париже, Лондоне, Берлине и Риме.

Увлечение поэзией не мешало занятиям математикой. К началу восьмого класса я овладел основными университетскими курсами. Однако остались пробелы — теория Галуа, которую я к этому времени не изучил, и др. Вследствие целенаправленного подхода у меня были пробелы даже в школьном курсе. Помню, что начала стереометрии я не знал, поскольку она мне была не нужна.

Меня все время преследовала задача точного расчета электропушки. Уже многое было сделано. Но теория втягивания металлического снаряда в соленоид так и не получалась. Я стал изучать физику. Достал старый пятитомный курс физики Хвольсона дореволюционного издания и проштудировал его, так как понимал, что эту задачу без серьезного знания физики не решить. И к концу десятого класса теоретическая физика стала для меня основным увлечением.

На чем было основано оно и почему возникло? Я много занимался математикой, но бессистемно, по книгам, которые случайно попадали под руку, стремясь решить свои задачи. С теоретической физикой получилось несколько иначе. Будучи с родителями в Ростове-на-Дону, я купил там книгу Вандер-Вардена «Метод теории групп квантовой механики». Прочитав ее, я сразу понял, что с. помощью уравнения Шредингера (из квантовой механики) можно, в принципе, открывать свойства разных новых веществ на кончике пера. Как это понимать? Еще нет вещества, но вы написали его формулу. Какими оно будет обладать свойствами? Каковы будут его удельный вес, прозрачность, температура плавления и другие физические свойства? Этого и сейчас мы еще не умеем делать. Но в принципе с помощью квантовой механики такие задачи можно решить. Поняв это, я загорелся голубой мечтой работать в столь интересной области. Сейчас это направление получило название квантовой химии. Кстати, химией я также занимался довольно много. Дома была химическая лаборатория. Я даже пострадал от любви к химическим опытам. Один раз отравился хлором, другой — сулемой, оба — без потери сознания. Но еще тогда я понял, что надо сосредотачиваться на чем-то одном, и выбрал теоретическую физику, а точнее — квантовую химию. И если бы не война, это желание, может, и осуществилось бы.

21 июня у нас был выпускной вечер. Гуляли всю ночь. Придя домой, я включил приемник. Было 8 часов утра. Попал на немецкую радиостанцию. Передавали, по-моему, речь Гитлера. Я немецкий понимал. Так я раньше других узнал, что началась война.