Образование Китая

Китай, полагают, имеет длинную историю, – более длинную, нежели Византия или арабский мир: уже в очень далекой древности тут достигли много всяческих успехов. Трудно объяснить, почему же в таком случае культуры Китая и Европы встретились лишь в Средние века, причем Китай был открыт европейцами. Еще труднее понять, почему Китай, имея приоритеты во всех отраслях науки и техники, заимствовал иностранные изобретения в конце тех же Средних веков.

Еще больше необъяснимого обнаруживают специалисты, когда берутся за изучение отдельных сторон культурной жизни Китая. Например, можно ли было ожидать, что древний Китай – это одновременно и средневековый Китай?… Однако именно это утверждает А. Н. Джуринский в своем очерке о китайской педагогике:[34]

«Средневековая эпоха заняла в истории Китая громадный временной отрезок – с конца I тысячелетия до н. э. до конца XIX в. Эта эпоха складывалась из ряда периодов, каждый из которых отмечен определенными тенденциями и событиями в педагогической мысли и школьном деле».

Сразу после этого историк, почему-то пропустив 800 лет древней «средневековой» эпохи, тратит ровно сорок слов, чтобы охарактеризовать письменность и школьную систему Китая II века до н. э., которая удержалась, оказывается, аж до ХХ века:

«При династии Цинь (II в. до н. э.) были произведены упрощения и унификация иероглифической письменности, что существенно облегчило обучение грамоте. Была создана централизованная система из правительственных (казенных) школ (Гуанъ сюэ) и частных школ (Сы Сюэ). Подобная типология учебных заведений просуществовала до начала XX в.».

Затем в трех абзацах умещаются двенадцать столетий, вплоть до Х века н. э.: о бумаге, о трехступенчатой системе образования (начальные, средние и высшие школы), о конфуцианстве как официальной идеологии воспитания и образования, об экзаменах на ученую степень, чтобы занять место в государственном аппарате, о появлении заведений университетского типа. Тут же помещен список пяти классических конфуцианских трактатов: «Книга перемен», «Книга этикета», «Весна и осень», «Книга поэзии», «Книга истории». Три абзаца на все! Можно смело сказать, что это изложение не исторических сведений, а перечисление предрассудков и ошибок, потому что ничего другого об этом мнимом Китае неизвестно.

Следующие два абзаца в книге Джуринского посвящены XI и XII векам. О Византии этого времени сведений – масса. Здесь же мы лишь узнаем, что «на излете «золотого века» китайского Средневековья все сильнее проявлялся отрыв системы образования от практических нужд», а также встречаем два имени: Ван Аньши (1019–1086), реформа которого так и не была осуществлена, и Чжу Си (1130–1200), который «трактовал жизнь как победу человеческого разума и правил любви» и обосновывал идеи безусловного подчинения младших старшим, детей родителям, подчиненных начальнику. Ничего здесь нет ни сугубо китайского, ни древнего.

При монгольской династии Юань (1279–1368), полагают историки, наряду с традиционными типами учебных заведений распространяются монгольские школы. Но в самой Монголии школ, кажется, не было до ХХ века.

Более достоверны сведения о Китае, относящиеся к династии Мин (1368–1644). В течение этого времени возникли предпосылки организации всеобщего начального обучения. Увеличивалась сеть учебных заведений элементарного образования. В Пекине и Нанкине наконец-то появились учебные заведения для подготовки кадров высшей администрации. Проводилась жесткая регламентация государственных экзаменов: экзаменующимся вменялось писать определенным стилем, сочинение должно было составлять восемь разделов со строго ограниченным числом иероглифов.

Здесь мы дадим краткий обзор китайской истории – откуда она стала известна и как складывалась.

Считается, что первым европейцем, сообщившим в XIII веке сведения о Китае, был Марко Поло. Пережитое и описанное им было настолько непривычным, что общая реакция на его книгу варьировалась от бешеного энтузиазма до резкого недоверия. Современники обвиняли его в преувеличениях, а в XIX веке вся книга воспринималась как мистификация. И неудивительно: Марко «не заметил» в Китае Великую стену, популярный напиток чай, развитую печать. Он не увидел никаких особенностей китайского письма, что представляется весьма странным упущением для лица, полагавшего себя хорошим лингвистом и овладевшего четырьмя местными языками. Проще предположить, что Марко Поло в Китае не был.

В своей книге он представил Китай в виде купеческого рая. О чем бы он ни писал – обязательно в превосходной степени. Например, в описании Ханчжоу сказано, что это город «вне всякого сомнения прекраснейший и благороднейший в мире».

Еще один «свидетель», Плано Карпини, тоже в Китае не был.

Другой путешественник, фламандский францисканец Вильгельм Рубрук идентифицирует Китай со страной, населявшейся в древности серами, и рассказывает о количестве производимого там шелка и о мастерстве китайских ремесленников и врачей.

Иоанн Монтекорвино в начале XIV века пытался основать постоянную миссию в Ханбалыке. Его письма в Европу представляют интересный источник с точки зрения описания религиозной жизни, но в них же можно прочесть, как император восхищался пением церковного хора мальчиков, купленных, крещеных и обученных латыни. Сообщение сомнительное, ибо императора, по местным правилам, никто не мог видеть.

Одорик Порденоне приехал в Китай в начале 20-х годов XIV века. Он как эхо повторяет описания, сделанные Марко Поло о великолепии городов, населенности страны, мастерстве жителей и плодородии природы; описывает Кантон так, как если бы он был отдельным городом-государством наподобие Венеции. Восхищаясь различными экзотическими деталями, впервые упоминает бинтование ног и длину ногтей как знак благородного происхождения.

В XVI веке португалец Галеот Перейра побывал узником в Южном Китае с 1549 по 1552 год; он сидел в тюрьме за контрабанду. Его описание довольно коротко и в основном замечательно тем, что мнение о китайской юридической системе дано очевидцем: «Я буду говорить о том, как китайцы придерживаются судопроизводства, чтобы стало известно, насколько эти уступчивые люди этим превосходят христиан, делая все справедливо и по совести».

Еще одно описание принадлежит монаху-доминиканцу Гаспару да Круцу (1556). Он был в Китае всего лишь несколько месяцев, но и его поразило процветание страны. Даже жалкий удел кантонских жителей на воде, образ жизни которых, судя по отчету монаха, не слишком отличался от современного, и тот при сравнении с жизнью бедноты в Португалии говорил в пользу Китая.

Наконец, испанец Мартин де Рада посетил Фуцзянь в 1575 году.

Сообщения этих трех путешественников XVI века послужили базой для написанной Мендозой истории Китая, которая долго после ее публикации в 1585 году оставалась классической книгой об этой стране. Изданная до конца столетия тридцать раз, переведенная на все основные европейские языки, эта книга, без сомнения, оказала огромное влияние на историческую науку и современников; ведущие мыслители того времени, такие, как Рэйли и Ф. Бэкон, почерпнули свои знания о Китае почти исключительно из нее.

Отраженное в ней ви дение Китая все еще характеризовалось впечатлениями о богатстве и процветании – в плане широко распространенного достатка. Здесь же сделан новый акцент на значимости справедливого администрирования и управления страной. Но в этой работе не было хоть какого-то описания интеллектуальной жизни китайцев и идеалов, лежавших в основе той самой «справедливости», которая столь высоко ценилась. Путешественники XVI века проводили свои наблюдения на рыночной площади, но не имели доступа к тайнам духовной жизни. А со временем концепция великолепия и легендарного благосостояния Китая трансформировалась от относительной правды в полный миф.

В 1636 году в Китай прибыла первая английская экспедиция, о которой сообщает Питер Манди:

«Об этой стране можно сказать, что она выделяется следующими особенностями: древностью, величиной, богатством, здоровьем, изобилием. В искусстве и образе действий правительства, я думаю, ни одно из королевств мира не может быть сравнимо с ним, даже если они будут взяты вместе».

Исследователей удивляет, как столь вдохновенное описания мог дать Манди. Администрация последних лет правления династии Мин во многом была коррумпирована. Он сам и его сотоварищи столкнулись с относительной военной слабостью китайцев. К англичанам, по их же мнению, отнеслись несправедливо, а цель экспедиции (наладить торговлю) не была достигнута. Почему же Манди столь некритичен? Вероятно, это было стандартное восхваление Китая, которое любой пишущий стремился повторить вне зависимости от того, подтверждалось оно его собственным опытом или нет.

«Как бы то ни было, представление о богатом и процветающем Китае, правители которого обитали в изумительных дворцах, а народ был благословен даже избыточным обеспечением природными ресурсами, постепенно угасало в новое время, хотя оно, тем не менее, выжило и продолжало иметь некоторое литературное и философское влияние. Легендарные сказки Поло и Мэндевилла, хорошо настоянные на изрядной доле фантазии, породили в Европе манию «шинуазери» (chinoiserie)», – пишет Д. В. Дубровская.[35]

Даже на более серьезном уровне Мальтус счел возможным в самом конце XVIII века говорить о Китае как о самой богатой стране мира. Такого же подхода придерживались и в начале XX века.

Неизбежно, многие, попавшие в Китай с завышенными ожиданиями, были разочарованы. Это зафиксировано в литературе того же XVIII века, когда синофилия была еще в самом разгаре; например Даниэль Дефо вложил в уста Робинзона Крузо следующие слова:

«Я должен признаться, мне показалось странным, когда я приехал домой и услышал, что наши люди говорят такие распрекрасные вещи о власти, славе, великолепии и торговле китайцев, потому что, насколько я видел, они являют собой презренное стадо или толпу невежественных злобных рабов, подчиненных правительству, только на то и годному, чтобы управлять подобным народом».

Впрочем, в те времена подобные выпадения из общепринятой традиции были относительно редки.

Одним из наиболее выдающихся иезуитских миссионеров, установившим первую постоянную миссию в Китае, был Маттео Риччи, проживший в Китае с 1583 года до своей смерти в 1610 году.

В отличие от «шоковой» тактики доминиканцев и францисканцев, которые незадолго до него пытались внедрить в Китае свои идеи, он предложил нечто вроде «культурной аккомодации». Ему с помощниками удалось поселиться во внутреннем Китае, в Чжаоцине, но разрешение от губернатора он получил при условии, что они будут сами себя содержать, носить китайскую одежду и жениться на китаянках, если вообще намереваются это делать.

Риччи поразительно быстро отстроил здание миссии. Посмотреть на образец чужеземного строительства собирались большие толпы народа. Однако идея повесить над алтарем изображение Девы Марии оказалась явным промахом, потому что китайцы сходу посчитали, что приезжие поклоняются женскому божеству. Богоматерь заменили изображением Христа, тщательно подписанного Риччи как тяньчжу – Властитель Небесный, что было встречено с большим одобрением. Уже это переименование показывает, что начиналась постепенная подгонка христианских догм под китайские реалии.

Сначала этот итальянский проповедник и его коллеги одевались в буддийский костюм, но затем, из соображений, что буддийские монахи не имели особого уважения у населения, переоделись в типичных китайских шэньши, ученых мужей. Сам Риччи мог смело причислить себя к этому сословию, поскольку отлично знал конфунцианское учение. Даже есть мнение, что он кое-что конфуцианству прибавил, желая доказать, что оно не противоречит христианству.

Одним из важнейших предприятий, осуществленных Риччи, было создание карты мира. Вот что он сам говорил об этом:

«Отцы вывесили в своем зале карту целого мира… Когда китайцы поняли, что это было, все наиболее серьезно настроенные зрители захотели увидеть ее напечатанной с китайскими обозначениями, чтобы лучше понимать ее содержание, так как никогда раньше не видели и не представляли подобной вещи. Поэтому Отец (Риччи упоминает себя в третьем лице. – Авт.), который немного разбирался в математике, будучи в Риме учеником Клавия, взялся за выполнение этой задачи с помощью одного ученого, своего друга, и достаточно быстро они сделали карту мира большую, чем любая другая в доме… До тех пор китайцы напечатали много карт мира с заголовками типа «Описание всего мира», где Китай со своими пятнадцатью провинциями занимал мир полностью; по краю изображалось небольшое море, где были разбросаны несколько островков, на которых были написаны названия всех государств, о которых когда-либо слышали; все эти государства, сложенные вместе, не равнялись по размеру одной из китайских провинций… Когда они увидели, что мир так велик и Китай находится в его углу, наиболее невежественные стали насмехаться над таким изображением, но более умные, увидев упорядоченное устройство линий долгот и широт, не могли противиться чувству, что вся карта верна… Она была напечатана вновь и вновь, и весь Китай был наводнен копиями».

Когда позже в Чжаоцине Риччи сделал для китайцев несколько глобусов, понятие координат стало им еще более ясным. Историки нас убеждают, что китайцы все это давно знали, – а ведь только Риччи в конце XVI века показал им, что Земля шарообразна и Китай занимает достаточно скромную часть поверхности суши, а остальные страны гораздо больше, чем китайцы думали до того.

Однажды Риччи показали обсерваторию в Нанкине, и он был поражен великолепием содержавшихся там инструментов. Оказалось, они были сделаны во время правления монгольской династии Юань. Но кем? Мы полагаем, что европейцами, побывавшими там помимо Риччи; историки же уверенно говорят, что сделали инструменты китайцы, просто потом (по словам Дубровской) «китайцы забыли, как ими пользоваться, забыли настолько безоговорочно, что, когда инструменты были привезены в Нанкин из другого места, они не смогли отрегулировать настройку под широту нового местоположения».

Постепенно Риччи приобрел среди китайских ученых репутацию выдающегося человека. Позже он написал об этом своему другу:

«Поразительно, сколь мало они знают, так как заняты они исключительно морализаторством и красотой стиля, которым они… пишут об этом… Они думают обо мне, как о столпе учености и считают, что ничего подобного мне никогда не покидало наших берегов. Все это заставляет меня смеяться».

Демонстрируя китайцам достижения западной науки и технологии, иезуиты надеялись хотя бы в этом завоевать доверие и уважение правящих классов. В научной оболочке они пытались пронести христианство, которое туземцы оценили бы как составную часть всей западной учености. В самом деле, наука оказалось существенно эффективней, чем костры доминиканцев и шпаги португальцев.

Однажды из Европы привезли большие часы для губернатора провинции. Через некоторое время их вернули обратно в миссию, ибо никто не мог их отрегулировать, а попросту – заводить. Затем передали властям различные математические инструменты и книги; они вызвали особый интерес разнообразием переплетов с большим количеством золота и прочей орнаментировки. Позже прибыли музыкальные инструменты, вызвавшие огромный интерес к христианам: миссию целыми днями осаждали серьезные люди, а берег реки перед домом был полон лодок.

Прочитав некоторые фундаментальные классические произведения китайской литературы, Риччи приобрел полное понимание китайской культуры. После этого он начал поиски пути приложения христианских верований к этой культуре. Погружаясь в китайскую литературу, он обнаружил в канонических книгах много сюжетов, которые прекрасно сочетались с предметами веры, таких как единство Бога, бессмертие души, «слава благословенных».

Маттео Риччи стал первым европейцем, переведшим китайские классические тексты, и он был первым человеком с Запада, который в совершенстве овладел китайским языком. И ведь ему приходилось составлять свои собственные словари, чтобы в одиночку одолевать труднейший омонимичный иероглифический язык, в котором значение слога зависит еще и от тона, а в письменности – от индивидуальных особенностей употребления иероглифа тем или иным книжником. Перевод пяти классических книг конфуцианского канона даже сейчас кажется делом, которого хватило бы на целую жизнь, для Риччи же это было лишь побочным занятием.

«Китайский мудрец Кун Фу-цзы был неизвестен на Западе до тех пор, пока Риччи не перевел его работы и не дал ему имя, которое стало известно всем – Конфуциус, – сообщает Дубровская. – Тем временем он пытался восполнить пробел, который оставляло конфуцианство в трансцендентальной сфере, с помощью христианских идей. (То есть попросту дополнил конфуцианство своими идеями. – Авт.) В рационалистическом и гуманистическом наследии самого Конфуция и приписываемых ему трудах не остается места мистицизму, который легко можно найти у других древних учителей, таких как Будда или Мухаммед. Его взгляд на жизнь, на людей, на то, как надо распоряжаться делами – это взгляд разумного человека, способного к компромиссам… Конфуцианство представлялось Риччи прекрасной идеологией-партнером, которую можно было дополнить идеями о Всевышнем… Мысль о Божественном присутствии в душе каждого человека полностью отсутствовала в конфуцианской схеме, и именно эту лакуну Риччи собирался восполнить тенетами христианской веры».

Можно предположить, что ему просто времени не хватило «обнаружить» подобное у китайского классика. Зато он внезапно обнаружил, что держат себя с ним, как с равным. Ему больше не приходилось падать на колени в присутствии великих мира сего. В новом длинном одеянии фиолетового шелка с обширными рукавами, обрамленном у шеи голубым, в высокой черной шапке, несколько напоминавшей митру христианского епископа, с новым именем – Ли Мадоу, Риччи стал совсем новым человеком. Он носил наряд представителя китайского образованного сословия. Эта одежда, как признают исследователи, во многом напоминала облачение высших иерархов Римской церкви. Случайно ли?

Осенью 1598 года Риччи отправился в Пекин. Однако сколь много он ни знал о том, как делаются дела в Китае, он не мог пробиться сквозь препоны бюрократии, пронизавшей всю структуру власти Минской династии, близившейся к своему концу. По пути в Пекин он чуть было не потерял свободу, а когда наконец достиг столицы, все попытки получить аудиенцию у императора Ваньли были заблокированы ревнивыми и подозрительными легионами сановников.

Успех пришел неожиданно: Риччи пригласили во дворец, чтобы завести часы. Во многом этот начальный эпизод оказался симптоматичным для судеб иезуитов в Пекине, где им еще долгие годы предстояло служить «по научно-технической части», а не в идейной сфере, как они того желали. В любом случае, миссионер сумел извлечь максимум выгод из представившегося ему случая, а ведь он был первым европейцем, проникшим внутрь дворца.

Забота о часах была передана во дворце придворным математикам, их же попечению на целых три дня вверили и Риччи для того, чтобы он восстановил целостность часов. За этот срок ему не только пришлось изобрести китайские наименования для каждой части часов, но и, разобрав их, собрать снова. Конечно же он объяснил, что через определенные промежутки времени часы необходимо заводить. Три дня Ваньли буквально изводил Маттео Риччи вопросами о незнакомой стране, из которой тот был родом. Вопросы касались многих сторон итальянской жизни: традиций, плодородия земли, одежды, архитектуры, драгоценных камней, брака и церемоний свадьбы и похорон. А самое главное, Ваньли был в восторге оттого, что часы снова ходят и мелодично отбивают время. После этого можно ли верить в достижения древней китайской механики?

Следующим пунктом соприкосновения стала музыка. К Риччи направили четверых дворцовых евнухов для обучения игре на клавикордах. Интересно, что евнухи неоднократно порывались делать коутоу (ритуал почитания) и самим учителям и клавикордам.

Риччи задолго до приезда в Пекин понял, что один из способов получить влияние в Китае – это выправить китайский лунный календарь, который в течение почти четырех столетий находился в запущенном состоянии. Правила, по которым производились необходимые вычисления, были давно уже утеряны (а были ли они вообще?); проводились лишь чисто эмпирические замеры, которые давали большие ошибки. Ввиду того, что почти каждое важное событие в Китае приурочивалось к календарным вехам, календарь был своего рода политическим инструментом, а летосчисление – весьма серьезной и проблематичной сферой.

В своем письме в Рим в 1605 году Риччи жаловался:

«У меня нет ни одной книги по астрологии, но с помощью определенных умозаключений и португальских альманахов я иногда предсказываю затмения более точно, чем они… Если бы математики… приехали сюда, мы могли бы перевести наши таблицы на китайский язык и исправить их год. Это укрепило бы нашу репутацию, шире открыло бы ворота в Китай и дало бы нам возможность жить более защищено и свободно».

Эта просьба была выполнена уже после смерти миссионера.

Друг Риччи, китаец Сюй Гуанчжи (крещеный как Павел), блестящий ученый, выдержав государственный экзамен на занятие места в императорской Академии, смог претендовать на такие ключевые посты, как пост официального историка, составителя императорских указов или же, что было намного важнее для Риччи, – на пост учителя императорских детей. Вдвоем Риччи и Сюй перевели на китайский язык «Элементы» Евклида. Из всех знакомых Риччи только лишь Сюй и еще один обращенный, Ли Шицзао, смогли овладеть предметом.

Ли Шицзао (крещеный как Лев) служил в Министерстве общественных работ в Пекине. Он был географом старой традиции; карты Риччи открыли ему глаза на географическую реальность. Именно ради него Риччи сделал грандиозную настенную проекцию карты под два метра высотой и о шести панелях, отображавшую глобальный образ Земли. Он также перевел одну из книг Клавия и ввел в культурный оборот в Китае книгу англичанина Джона Холирудза «Трактат о сферах». К этому трактату Риччи написал стихотворение, озаглавленное «Трактат о созвездиях», в котором двадцати восьми созвездиям китайского неба давались четкие характеристики в форме легко запоминающихся рифмованных строк. А ведь по традиционным представлениям в Китае все это давным-давно знали.

В 1610 году Риччи умер. Стела над его могилой гласила:

«Человеку, который приобрел известность за справедливость и написал прекрасные книги. Ли Мадоу, человеку с Великого Запада. Воздвиг Хуан Чи-ши, губернатор столичного города Пекина».

Эта история имеет продолжение.

В 1620 году Павел Сюй сумел пригласить португальских заводчиков – производителей пушек, чтобы вооружить китайские армии современным оружием и оказать отпор маньчжурам, но общественное мнение в Китае по-прежнему противодействовало всему, что делалось иностранцами, и производители были высланы. Сами китайцы производить пушки не умели.

Чиновник Чу Шису (крещеный как Томас) в 1628 году представил императору доклад с просьбой разрешить ему изучать западное искусство литья пушек и другого оружия. Он сообщил, что в 1619 году уже были добыты четыре иностранные пушки. Таким образом, Мины стремились получить европейские пушки для защиты против маньчжур. Позже, в последние годы правления династии Мин, не только иезуиты, но и другие иностранцы приезжали в Пекин, чтобы делать оружие и для службы в китайских войсках.

В 1639 году иезуит Франсискус Самбиасо преподнес императору много подарков, включая часы, бинокли, карты, орган, зеркало и попугая. Он представил доклад, обращающий внимание на необходимость располагать хорошим календарем, разрабатывать различные руды, развивать межгосударственную торговлю и покупать западное оружие. В сущности, это была программа модернизации Китая, однако император, занятый войной с маньчжурами, из всех рекомендаций заинтересовался только календарем и оружием.

Консерваторы возражали против применения западных научных приборов, говоря, что часы дороги и бесполезны, что пушки не уничтожают противника, а в первую очередь сжигают самого бомбардира, и что Китай на карте мира Маттео Риччи не находится в самом центре и недостаточно велик. Они даже возражали против западного изобразительного искусства.

«Критики западной науки пытались ложно трактовать научные открытия европейцев, приводили пространные и неконкретные цитаты из конфуцианской классики и заявляли, что западная наука берет свои истоки в китайской, – пишет Д. В. Дубровская. – Таким образом, было заявлено, что западные календари были взяты из главы «Яотянь» в «Лишу», базовые идеи западных воззрений на Землю в ее астрономическом статусе исходили из комментария к 10 главе Цзэнцзы, а формула для вычисления длины окружности была найдена и освоена Цзы Чунчжи (425–500). В отношении алгебры заявлялось, что тут был позаимствован метод Ли Е времен династии Юань, тогда как другие элементы западной математики были извлечены из древнего математического трактата «Чжоуби суаньцин».

Между тем астрономы, о которых просил Риччи, прибыли в Пекин (в 1622). Это были два высокообразованных священника – Адам Шалль фон Белл (в латинской транскрипции Скалигер) и Иоанн Шрэк, или Терентиус. Четыре года спустя Шалль опубликовал здесь первое описание телескопа Галилея на китайском языке, а Терентиус в 1628 году напечатал на китайском же языке трактат о движении звезд и планет, в котором без обиняков навесил на старую китайскую астрономию ярлык «фантазии». Он наглядно, с помощью телескопа показал недостатки древних заблуждений.

«Момент истины» наступил, когда в Пекине ожидалось солнечное затмение 21 июня 1629 года. Ответственные за небесные предсказания астрономы получили официальное указание предоставить свои расчеты. Они предсказали, что затмение произойдет в 10 часов 30 минут и продлится два часа. Иезуиты же вычислили, что оно начнется на час позже, а продлится не более двух минут. Затмение произошло в точно предсказанное иезуитами время.

Через два дня высшие сановники государства представили императору доклад, превозносивший выдающихся западных астрономов. Через два месяца Палата Церемоний, главой которой был Павел Сюй, представила трону доклад о возможных исправлениях лунного календаря, страдавшего существенными неточностями в течение уже 360 лет. Наконец появился императорский указ, вверявший проведение реформы календаря иезуитам. Спустя две недели Павел Сюй в сотрудничестве с Терентиусом изложил долгосрочную программу по переводу западной научной литературы по математике, оптике, гидравлике и даже музыке на китайский, о сооружении десятков современных астрономических инструментов и об изменении счисления времени.

Такова история китайской истории. Риччи, как и его последователи, посылали в Европу доклады, в которых Китай рисовался страной, управлявшейся философами. Эти сообщения оказали глубочайшее влияние на такие важнейшие фигуры, как Лейбниц и Вольтер, а вкупе с китайской убежденностью в превосходстве и древности всего китайского породили мифический «древний Китай».

Наибольшее влияние на мыслителей середины и конца XVIII века оказал труд иезуитов «Географическое, историческое, хронологическое, политическое и физическое описание Китайской империи и китайской Тартарии», впервые опубликованный в 1735 году. В это время из различных частей мира, не только из Китая, приходили новости о добродетельных и даже великолепных цивилизациях, находящихся вне европейского влияния. Эти описания подпитывали всеобщее недовольство социальными и этическими реалиями, характерными для века, и дали толчок новой литературной форме вымышленного путешествия, в которой традиции и институты, рожденные воображением автора, приписывались отдаленным народам.

В политической области вывод, что столь чудесная цивилизация, которая ничем не была обязана Европе, в принципе могла существовать, произвел огромный эффект. Разделявшаяся многими надежда политического прогресса в Европе того времени состояла в том, что в Китае существовала абсолютная монархия, какой ее видели в идеале. Этот пример был хорош потому, что сама Европа не имела прецедента, на который можно было опереться, а в Китае нашли то, что хотели. Нашли, по словам Хадсона, «империю, столь же старую, как Римская, и все же до сих пор существующую, населенную так же, как вся Европа, свободную от кастовых, дворянских и церковных привилегий, управляемую правителем, посаженным небесами посредством бюрократии, состоящей из ученых-чиновников».

Для многих европейцев XVIII века Китай был страной мечты (особенно учитывая тот факт, что мало кто мог туда поехать). Китай был не реальностью, а воплощением Утопии. Это была страна Бога, такая, какой чуть раньше в воображении угнетенных и обездоленных европейцев была Америка.

Но уже в XIX веке европейцы достаточно резко писал, что переводы классических китайских работ, сделанные римскими миссионерами (в том числе Риччи), показывают, сколь малоценны эти работы для европейцев. Они говорили, что китайская литература – «детская», и это правильно, учитывая состояние общества и интеллекта, из среды которого эта литература произошла. Возникло мнение (даже среди китайских поклонников западной цивилизации), что китайской философии нечего добавить к европейской мысли.

Возвращаясь к теме образования, отметим, что, хотя многие позднейшие писатели полагали, будто соревновательные экзамены во Франции обязаны своим происхождением Китаю, все же и сама экзаменационная китайская система, и вообще «огромное уважение к учености», якобы свойственное китайцам, были значительно преувеличены.

Китайская школа прожила без каких-либо серьезных перемен весь последний отрезок своей средневековой истории при манчжурской династии Цин (1644–1911). «Китай будто уснул, охваченный летаргическом сном», пишет А. Н. Джуринский.

Ценные и оригинальные идеи педагогов, например Хуан Цзунси (1610–1695), которого иногда называют «китайским Руссо», оказались невостребованными и не повлияли на практику воспитания и обучения. Содержание образования носило сугубо гуманитарный характер. Учащиеся фактически не получали никаких сведений о соседних и дальних странах, им внушалась мысль, будто «Китай есть весь мир». Школьная система и государственные экзамены сохранялись в традиционном виде.

Обучение мальчиков грамоте начиналось с 6-7-летнего возраста в государственных школах за небольшую плату. Длилось обучение семь – восемь лет. Девочки получали лишь домашнее воспитание. Состоятельные родители нанимали домашних учителей или отдавали детей в частную школу.

Придя впервые в школу, мальчик кланялся изображению Конфуция, припадал к ногам учителя и получал иное – школьное – имя. Понятие учебного года отсутствовало, так как прием в школу проходил в любое время года. Учились весь год, кроме праздников и новогодних каникул, с 7 до 18 часов с перерывом на двухчасовой обед. Символ власти учителя – бамбуковая трость красовалась на видном месте и то и дело пускалась в ход. Каждый учился в собственном ритме. Главным способом было мнемоническое обучение: отвечая урок, ученик поворачивался спиной к тексту и старался воспроизвести его по памяти. Отсюда, кстати, китайский иероглиф, который одновременно означает «повернуться спиной» и «учить наизусть».

В итоге первоначального обучения нужно было заучить 2–3 тысячи иероглифов. Программа предусматривала последовательное заучивание текстов трех классических книг – «Троесловие» (начала философии, литературы и истории), «Фамилии всех родов» (типология китайских имен), «Тысячесловник» (содержанием сходный с «Троесловием»). Заучивали и другие тексты, например, «Детские оды» нравоучительного характера.

Особое внимание при элементарном обучении уделялось каллиграфии – искусству иероглифического письма.

После успешного экзамена в начальной школе учащиеся могли продолжить образование на следующей ступени. Обучение здесь длилось пять-шесть лет. В программу входили философия, литература, история, стилистика. Главными учебными пособиями являлись два конфуцианских компендиума: «Четверокнижие» и «Пятикнижие». Программа естественно-научного образования фактически отсутствовала, преподавались лишь начала арифметики. Учащиеся регулярно и часто сдавали экзамены (месячные, семестровые, годовые). По окончании обучения 18-19-летние юноши могли готовиться к сдаче государственных экзаменов.

Процедура экзаменов была громоздкой и утомительной и просуществовала вплоть до 1905 года. Во время экзаменов соискателей, предварительно обыскав, запирали в одиночные кельи, где те писали сочинение на заданную тему и согласно рутинному канону. Экзамены включали три последовательных этапа. Первый – уездные экзамены. Неудачники обычно становились школьными учителями. Успешно прошедшие экзамены удостаивались первой ученой степени сюцай (дословно «расцветающее дарование»). Они могли занять должности уездных чиновников и получали право на прохождение следующего этапа – провинциальных экзаменов.

Подобные испытания проходили один раз в три года в Пекине, Нанкине и главных городах провинций. Экзамены контролировали столичные и крупные провинциальные чиновники. Прошедшие экзаменационное сито получали ученую степень цзюйжэнь(буквально «представляемый человек») и крупные административные должности в масштабе провинции. Им предоставлялась возможность испытать себя на столичных экзаменах, которые проводились с интервалом в три года. Успех улыбался немногим; третью ученую степень цзиньши (буквально – «прогрессирующий ученый») получал только каждый третий из экзаменовавшихся. Три сотни счастливцев (обычное число выдержавших экзамены) могли рассчитывать на блестящую бюрократическую карьеру.

По сути, государственные экзамены подменяли функции школы, которая оказалась лишь началом многолетней и многоступенчатой процедуры самообразования. Причем экзамены отнюдь не являлись подлинным инструментом отбора талантов. В истории Китая есть немало примеров, когда известные ученые так и не сумели преодолеть бастионы восьмичленных экзаменационных сочинений. Для успешного экзамена требовались вовсе не творческие способности. Как говорили в Китае, «чтобы выдержать экзамен, нужно обладать резвостью скакуна, упрямством осла, неразборчивостью вши, выносливостью верблюда».